когда холодно - одевайся теплей,

когда одиноко - ищи людей.

небо эвакуирует облака в далекие чужие атмосферы, они уплывают рядком, почти накрывают мой дом, я смотрю на них с завистью и безграничным стыдом, и чувствую то, что чувствует верующий, предающий веру - я хочу вместе с ними, и ничего не могу с собой поделать.

и будут рамки трещать, и будут границы таять, видишь, какая тать эта твоя непокорная память, которая комендантской рукой, твердой и тяжелой, как гипсовое изваяние,

подсовывает тебе самые, уже вроде бы забытые воспоминания. плоды твоего убедительного псевдострадания

из банки на антресолях, где картины, чемодан, в чемодане - гжель, фотографии, пепел, много дней, месяцев и недель, купола золотые, васильки во ржи, я аккуратно себя извлекаю из системы лжи, хоть в системе лжи, как в системе Си из меня и лжец дрянной, как из себя банши, из меня и приказчик дрянной для своей же души, непогрешимой и готовой согрешить души, слишком честный приказчик, чтоб выписать себе индульгенцию.

говорит: видимо, придется обращаться в другую инстанцию, а меня не нагружай своими робкими сентенциями, плавно перетекающими в провокацию, забирать саму себя у себя - неправильная позиция, это слабая, слезливая и безнадежная тенденция.

милая, лучше пощади нервы себе и своим воображаемым принцам.

ветер перебирает и гнёт тростник

старый дом в прериях, где скрипят старые пыльные половицы

небо готово по расписанию выплакать на непокрытые головы дождь

на терраске - окутанное жемчужной дымкой дождевых туч - покосившееся и отсыревшее плетеное кресло,

а на нём стоит радио, из которого доносится хрупкое чарующее шипение

«мессу лучше всего слушать, не зная языка», правда?

это был конец марта

выстави сухую ладонь и тяжелые капли упадут

мир стульев, занавесок, прооперированных кукол

у кукол иголки вместо глаз

«плюшевый мишка на поводке, в память о.»

ветер заставляет деревья говорить

деревья шепчут странные, завораживающие вещи

другой вопрос, счастливы ли они?

на ступеньке у террасы лежит всеми забытая матерчатая кукла,

платье ее было когда-то белым, теперь - коричнево-серое,

а ее прекрасные синие глаза

заливает безразличный мартовский дождь.

она не боится вставать в горле ребром, острым углом упираясь в гланды,

она не боится сжимать твой язык, так, чтобы ни сказать, ни проглотить,

она поселилась прочно в тебе самом, нам надо её принять как данность, нам бы

свести нашу горечь в одно, просто однажды взять и соединить.

познакомить твою и мою; твою - с оттенком бесконечных слепых поражений,

оставляющих тлеющий след на каждой твоей реснице,

мою - абсурдную, недоросшую, самую легкую из всех мишеней,

в центре которой дыра пахнет порохом и дымится.

и нет ни одного живого места.

для меня этот привкус васаби, смешанный с солью слез

стал самым знакомым, после вкуса крови из прикушенной губы.

был город - стал склеп на одну персону, стал затхлый плёс,

окраина леса, где только ржавые трухлявые дубы,

да старый пёс умирает в объятиях мха и зеленой травы.

чувствуешь, что некуда бежать - стоишь на мосту, мгла вышла из берегов,

и вот уже тебя накрывает плотной стальной волной этот стылый вечер.

вот она какая - моя горечь, принимай её всю, забирай и готовь,  

вдвоём нашим горечам станет легче.

Руфь: А, снежинка! На носу!

Полосатый клоун Фредди: Отформатировать?

Руфь: Обойдется. Улетай, снежинка.

Полосатый клоун Фредди: Ты стала какая-то…

Руфь: Как манная каша?

Полосатый клоун Фредди: Наоборот. Не стоит так сильно завязывать шнурки. Знаешь, когда ты завязываешь шнурки в узел, в потом оставшиеся концы - в бант, костяшки пальцев твоих белеют, мне страшно.

Руфь: У тебя очаровательный акцент, Фредди. А более всего, ах, более всего, очаровательно то, что я не завязываю шнурков.

Полосатый клоун Фредди: Как же ты не завязываешь шнурков, когда завязываешь!

Руфь: Да нет же!

(зашли в метро - прошли через терминал - платформа.)

Руфь: Посмотри вниз, туда, где вагоны перебирают колесами, Фред. Посмотри, среди рельсов растут цветы-самоубийцы.

Полосатый клоун Фредди: Они прекрасны и индустриальны, как твои шнурки.

Руфь: Так же верно, как и то, что моих шнурков нет.

Полосатый клоун Фредди: Waiting for your call and I'm ready to take your six six six in my heart. And I'm longing for your touch and I welcome your sweet six six six in my heart.

Руфь: Еще слово - обещаю удар по спине, и ты полетишь к цветам под колеса поезда.

Полосатый клоун Фредди: Хе. Дерешься с воздухом?..

Руфь: Хе, форматируешь снежинки?

Полосатый клоун Фредди: >.<

тобою наедаются досыта, а потом бросают через левое плечо

обглоданной костью в зубы слюнявому бассету. что с тебя взять еще?

ты живешь скоромной картавой осенью, еле ворочающей слова.

осенью никогда не говорят самого главного - для этого есть весна.

а ты не любишь весну.

написать бы кому-нибудь письмо, прошение, петицию -

чтобы запретили эту жеманную весну - с её подснежниками и южными птицами.

«но у неё день рождения в апреле» - ты вспоминаешь, осекаешься - «ё-моё»

«ладно, пусть весна останется в календаре.

ради неё».

все чувства свернулись внутри, как фольга сворачивается в огне,

сложились, как пальцы в кулак, как детский пазл,

и сердце глухо отсчитывает на автопилоте - мне,

ничего не надо, кроме этих счастливых, счастливых глаз.

Есть люди, которые будут биться в тебе дрянным мотивчиком, какие бы дурацкие поступки они не совершали. Они будут жить в тебе, жить в твоей голове, каждый день укладываться спать там, и просыпаться вместе с тобой, и бить молоточком изнутри по зрачкам, и напоминать так о себе долгое-долгое время, несмотря на то, что в реальности они тебя давно позабыли. Они будут в тебе, пока на их место не придут другие.

Есть еще такие фильмы - дефицитные экземпляры из кинематографа - к которым будет тянуть тебя, как быка на красную тряпку. Эпизоды из них будут стоять у тебя перед глазами, и скоро ты начнешь говорить фразами из этого кино, копировать главных героев, растворишься в сценарии чужой нереальной жизни. И, конечно, есть такая музыка, которая продолжает звучать в тебе, даже когда кончается трек или, предположим, когда ты нажимаешь на «стоп». Звучать назойливо, упорно, почти преступно. Например, я с самого утра не могу вытравить из головы песню Genius Next Door. Я не могу ни писать, ни читать, ни думать - у меня в ушах стоит это её «аа, аа, аа» в проигрыше и вот это - «to strip his clothes off by the dumpsters\\ at night while everyone was sleeping». Я уже и пела её, и даже громко пела, подсаживалась к пианино и вымучивала из него очередную какофонию, я пыталась заглушить эту песню с помощью других песен - мне не помогло. Отчего-то хочется, чтобы вас она тоже затащила в свою маленькую музыкальную тюрьму и продержала хотя бы до утра. Короче говоря, я - слабак, опускаю руки и просто слушаю.

здесь была статистика, я, криворукая, попыталась убрать ее под кат и испортила. нет больше статистики. :)

Te envío poemas de mí puño y letra

Te envío canciones de 4.40

Te envío las fotos cenando en Marbella

Y cuando estuvimos por Venezuela

Y así, así me recuerdes y tengas presente

Que mi corazón está colgando en tus manos

Cuidado, cuidado

Que mi corazón está colgando en tus manos (с)

Эми не любит Джека.

и на то есть причины веще, чем войны, ограбления и всемирный библейский потоп.

Эми помнит, что сделал Джек, и это давит на неё трехтонным грузом, ни граммом легче,

болит в ней, как болит вывихнутый голеностоп.

Эми пишет Джеку письмо: Джек, у меня все в порядке.

Каждый день просыпаюсь в семь, и чрезвычайно довольна сим.

Верчусь как белка в колесе, работаю как батарейка без подзарядки,

пеку пироги по субботам и даже приглашаю гостей.

Джек, я помню, как ты извинялся. Я помню открытку в четыре угла,

и жалкий цветок, и то, как тусклый свет падал на напряженные скулы,

я думала, что впереди только десятый этаж, полет, и над могилкой трава -

а оно как-то само улеглось, скукожилось, да сдулось.

у меня здесь парк через два квартала, в парке большой и чистый пруд,

я люблю сесть у воды, смотреть, как тонкие травинки тонут под её свинцом -

сидеть и думать, почему люди так искренне самозабвенно лгут,

и почему если ты солгал, тебя никогда не назовут подлецом.

Джек, я хотела, чтобы от тебя осталось хотя бы воспоминание.

прости, я не могу сказать, что оно у меня есть.

ты стал видением, фантомом, вещью из подсознания,

артефактом из прошлого, которого нет, и никогда не будет здесь.

здесь дождь щедро поливает землю, небо гонит куда-то облака,

черную копоть ночи разбавляют утренним молоком.

а ты так и остался лежать на дне старого сундука

желтоватой открыткой с оторванным уголком.

Осень дергает нас за рукава, ветром ныряет в волосы, выключает в ряд стоящие фонари один за другим. Желтые листья лежат и лежат вдоль улицы, воздух притягателен и особенно сладок из-за оконных створок. Стоишь, лбом прикасаясь к холодному стеклу, и тебе кажется, что оно соединяет тебя со всей прохладой и прозрачностью осени. Ладони упираются в подоконник, колени касаются горячей батареи. А где-то далеко играет музыка - легкая, меланхоличная музыка, будто перелившаяся через края старой выцветшей фотографии. Или музыка, сваренная из жухлых листьев, засушенных роз, веток шиповника и  грустных, но светлых воспоминаний.
Вечность? Как всегда одинокая, глухая и неподвластная никому, кроме. 

Приезжали дяди в белых халатах, делали укол. Больно.

Приходили картонные люди, плакали, заставляли плакать вместе с ними.

Фредди-Фред, теперь всё непременно потеряно.

             Видишь дверь?

Дверь не открывается.

И когда ты приходишь, я всегда слышу детские голоса, которые затихают и превращаются в шепот, зловещий и страшный. И когда мне снится, как падают самолеты, я испытываю истинное блаженство. Интересно, тебе это снится тоже? Фредди-Фред, ты так хорошо получаешься на полароидных фотокарточках - квадратных, выцветших, нездешних и так мною любимых. Остаться бы на дне сундука желтоватой открыткой с оторванным уголком и знать, что больше ничего с тобой не случится.

Фредд, как же тебе все-таки хорошо. Давай поменяемся ролями, Фредд? Все эти наглые полуголые метрессы, затянутые в кожу, да фарфоровые мудотрясы, с пустыми головами, антишахиды, антисемиты, стоматологи номер один в мире, лживая суетная пресса, дурацкая попмузыка, президент, блоги на потреб публики, и вот, дожили, поросят выпускают на цирковую арену просить милостыню… А красота сейчас? Простецкая красота, Фредди, народная, растиражированная.

Фредди-Фред, для тебя пазл разобран и перемешан на столике.

Тебе осталось только выползти из коробки с игрушками и включить чьи-то голоса.

Полосатый клоун Фредди: Эээ-э…Мне, конечно, льстит твой монолог, но пр…

Руфь: Ох, лучше заткнись.

* Блаженны умирающие в Господе / в костюме домино

двадцать пятая минута фильма, а я уже узнаю себя в главной героине -

она рисует портреты маслом и плотно сидит на героине.

на фоне сигаретного дыма рваная музыка кажется искусством, его осью -

она щелкает пальцами, бесцельно смотрит в камеру. Её все бросили.

а что такое осознание своей ненужности? это когда сквозь тебя проходит мировой сигнал,

когда ты лакмусовая бумажка, мост, незапыленное пространство,

когда любой заходит, топчет, просит сахар, соль или крахмал,

когда ты в одиночку справляешься с мирским остервенелым хамством,

когда у пистолета - пуля, у фотографии - рамка, у каждой Наташи - бал,

когда у каждого священника есть своя собственная паства,

а у тебя нет ни алиби, ни друга и шанс на него ничтожно мал,

сиди и рисуй картины - стол, скатерть, цветы и яства.

у тебя есть лишь страшные, простые мысли о времени.

о том, как оно уходит, не предупредив,

о том, как бы разложить перед людьми чувства, как на ярмарке,

да продавать за гроши, никого не обидев и не обделив.

распрощаться со всем - разошлось бы заваркой на дне стакана,

растаяло бы, спало бы, расползлось бы как шов на ране -

режиссер хочет, чтобы она плакала, пила и одевалась в черно-серой гамме.

чтобы глаза были наполнены безысходностью; таланты, пороки -

ничего не важно для неё, него и тех, кому всё это принадлежало.

и если всю жизнь они будут одиноки,

мы узнаем в них себя, пожалуй.

Руфь: Твоё поведение не по возрасту погано, Фред.

Полосатый клоун Фредди: Это еще почему?

Руфь: Ты оставил меня одну на целых две недели и…

Полосатый клоун Фредди: Невозможно оставить в одиночестве того, кто всегда окружен. Всегда окружен.

Руфь: …и всё же. Твои рисунки на стенах, занавесках и полу совсем поистерлись.

А к нам сегодня Хилари Клинтон приезжала. Почтила нас присутствием, снизошла до нас, скромняг и обаяшек. А у меня первой парой был испанский - иду к корпусу, иду, встречаю Ксюшу Крышко, идем вместе, у ворот - машины, телевизионщики, ну, ясное дело, я обрадовалась, думаю, вот она - слава, сейчас у меня возьмут интервью, или на худой конец, у тебя..

Полосатый клоун Фредди:..а там что?

Руфь: А там Хилари памятник открывала. Я мимо него хожу каждый божий день, но искренне не понимаю, в честь кого его возвели.

Полосатый клоун Фредди: В честь Нового Света?

Руфь: Ясное дело. И товарищ Хилари в своей речи повторила слово «relationship» 213 раз. Только тебе не придется разочаровываться, Фред - я, конечно, предпочла скаредной политике 1,5 часа испанского. Твои уроки, Фред.

Полосатый клоун Фредди: Мои уроки.

Руфь: Твои уроки.

Полосатый клоун Фредди: Мои уроки.

Руфь: Эх, Фред, старый болтун.

….

Через 5 минут Фредди погряз в пластилине,

пытаясь соорудить себе монумент.

ты пылко ругаешься, в такт дождю; капли штрихуют стёкла окон по касательной.

вбираешь воздух на каждой запятой, выдыхаешь на каждом восклицательном знаке.

дергается бровь - ты прижимаешь её указательным, небо гниет - ты проклинаешь эту божью мазню;
ты будто бы стоишь на краю горящего дома и ждешь спасателей,

а они не приходят - оставляют тебя одну,

в этом искусственном карательном мраке.

вот бы сейчас вывернуть сердце наизнанку, да? раскрыть все клапаны, выдернуть вены,

выбежать на улицу, обнажить лицо перед небом, голову размашисто запрокинув.

доживать секунды, чувствовать, как тлеешь, превращаешься в дождливую пену

в распластанной луже отражаешься тонким дымком, воздух предварительно окатив

литром холодной невозмутимой души,

явно растаявши и поблекнув.

у тебя больше не будет ни поводов, ни тем, ни желания давать на лапу этим карателям

с правдой наперевес, ни кричать не захочется, ни выть, ни доказывать.

добрый старец, если уже ты здесь и смотришь на неё сверху,

прикажи своим надзирателям приставлять пушки к горлу тем,

кто захочет её обидеть, объесть, или начнет навязывать

средства внезапной смерти

или просто познакомит с палачом, обманом её на плаху возведя.